В двадцать лет я обнаружила довольно простую вещь.

Красота — это власть.

Я ещё не называла её так. Не думала категориями влияния, автономии или этики. Я просто увидела механизм.

Мужчины смотрели на меня — и становились немного другими.

Более внимательными.

Более щедрыми.

Более готовыми помочь.

Иногда достаточно было улыбнуться. Иногда — позволить человеку почувствовать себя особенным. Иногда — просто не разрушать его надежду слишком быстро.

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять: этим можно пользоваться.

Можно получать внимание.

Помощь.

Подарки.

Возможности.

Можно заставить мужчину сделать чуть больше, чем он собирался.

Можно ничего не обещать прямо и всё же оставить достаточно пространства для того, чтобы он придумал обещание сам.

В двадцать лет это открытие могло показаться почти приятным.

Ты входишь в мир и неожиданно обнаруживаешь, что у тебя есть инструмент, о существовании которого никто тебе не рассказывал.

И инструмент работает.

Я не помню момента, когда решила им не пользоваться.

Не было никакой нравственной сцены.

Я не стояла перед зеркалом и не обещала себе быть хорошим человеком.

Мне просто довольно быстро стало неприятно получать то, что человек, возможно, не дал бы мне, если бы видел ситуацию яснее.

Поэтому я выбрала другую жизнь.

Прошло двадцать пять лет.

Красота никуда не исчезла, но перестала казаться мне особенно интересной формой власти.

Появилась другая.

Гораздо более точная.

Я научилась видеть людей.

Не насквозь — это было бы слишком самоуверенно.

Но значительно лучше, чем раньше.

Возраст вообще приносит странное знание.

Ты начинаешь замечать не только то, что человек говорит, но и то, зачем он это говорит.

Видишь тщеславие за уверенностью.

Страх за агрессией.

Потребность в признании за демонстративным равнодушием.

Замечаешь, где человеку особенно важно быть сильным.

Где он боится оказаться ненужным.

Где хочет, чтобы им восхищались.

Где ему необходимо верить в определённую версию самого себя.

А если человек был тебе близок, знать можно гораздо больше.

Ты знаешь историю.

Слабые места.

Слова, которые когда-то были сказаны ночью.

Стыд, который показывают немногим.

Страх, о котором никто другой не знает.

Ты знаешь, какое сообщение заставит его ответить.

Какое молчание заставит ждать.

Какую фразу он будет вспоминать несколько дней.

И однажды я обнаружила вторую форму власти.

Я поняла, что знаю не только, как получить от человека желаемое.

Я знаю, куда ударить, если захочу причинить боль.

Это открытие оказалось гораздо менее приятным, чем первое.

Потому что красотой можно соблазнять почти случайно.

А здесь случайности значительно меньше.

Чтобы использовать чужую уязвимость, сначала нужно её увидеть.

А иногда человек сам показывает её тебе.

Потому что доверяет.

И здесь отношения между близостью и властью становятся почти парадоксальными.

Мы привыкли считать близость противоположностью опасности.

Чем ближе человек, тем безопаснее рядом с ним должно быть.

Но технически происходит почти обратное.

Чем ближе мы становимся, тем больше информации передаём друг другу о том, как именно нам можно причинить боль.

Посторонний человек может оскорбить меня.

Близкий знает, какое именно слово выбрать.

Посторонний может отвергнуть.

Близкий знает, какого отвержения я боюсь больше всего.

Посторонний может рассказать обо мне неприятную вещь.

Близкий знает ту, которую я никогда не хотела бы сделать публичной.

Получается странная конструкция.

Любить человека — значит постепенно становиться для него более уязвимым.

А доверять — в каком-то смысле добровольно передавать другому оружие в надежде, что оно никогда не будет использовано.

Наверное, именно поэтому предательство близкого человека отличается от вреда, причинённого посторонним.

Дело не только в самом поступке.

Он использует доступ, который получил благодаря доверию.


Способность не создаёт права

Есть соблазн считать любую способность чем-то положительным.

Если я умею убеждать — значит, могу убеждать.

Если умею соблазнять — могу соблазнять.

Если вижу слабость — могу ею воспользоваться.

Если знаю, что заставит человека почувствовать вину, — могу сказать именно это.

В конце концов, я ведь ничего у него не отнимаю силой.

Он сам согласился.

Сам помог.

Сам остался.

Сам дал деньги.

Сам простил.

Сам вернулся.

Сам сделал то, чего я хотела.

Но слово «сам» иногда скрывает гораздо больше, чем объясняет.

Между просьбой и принуждением существует огромное пространство.

Там находятся обаяние, статус, зависимость, страх потери, чувство вины, сексуальное желание, потребность в одобрении, любовь.

И манипуляция.

Наверное, поэтому мне всегда казалась слишком простой фраза:

«Он взрослый человек. Это был его выбор».

Да, его.

Но это ещё ничего не говорит о том, что я сделала с условиями, в которых он этот выбор принимал.

Можно не отнимать у человека свободу напрямую.

Можно сделать другое — очень хорошо изучить механизм, которым она управляется.

Кант предложил одну из самых известных формул нравственности: относиться к человеку не только как к средству, но всегда одновременно как к цели.

Мне интересна в ней не философская торжественность.

Мне интересна почти бытовая точность.

Другие люди постоянно становятся средствами достижения наших целей.

Мы нанимаем их.

Просим.

Договариваемся.

Продаём.

Покупаем.

Соблазняем.

Убеждаем.

Любим.

Само по себе влияние не делает отношения безнравственными. Мир, в котором никто ни на кого не влияет, невозможен.

Вопрос начинается в другом месте.

Что происходит с другим человеком внутри моего желания получить нужный мне результат?

Остаётся ли он человеком, чьё «нет» действительно может изменить мои планы?

Или становится системой, к которой я уже подобрала пароль?

Самая удобная власть

Наверное, особенно легко злоупотреблять той властью, которую никто не называет властью.

Начальник хотя бы знает, что у него есть должность.

У государства существуют законы, процедуры, ограничения.

Деньги можно посчитать.

Статус обычно виден.

Но как измерить власть человека, которого любят?

У неё нет должностной инструкции.

Нет срока полномочий.

Никто не подписывает документ:

«Я сообщаю тебе свои страхи, слабости и потребности и тем самым предоставляю возможность однажды использовать их против меня».

Всё происходит постепенно.

Сначала человек рассказывает, чего боится.

Потом — чего стыдится.

Потом мы узнаём, кого он потерял.

Почему ревнует.

Почему ему так важно чувствовать себя нужным.

Какие слова слышал в детстве.

Какого унижения не сможет вынести.

Что заставляет его возвращаться.

И однажды обнаруживаем, что в наших руках находится довольно подробная инструкция.

Не обязательно инструкция по разрушению.

Это та же самая инструкция, по которой можно любить.

Зная, чего человек боится, можно беречь его именно там.

Зная, в чём он не уверен, можно не превращать эту неуверенность в оружие.

Зная, что для него важно, можно помочь ему это сохранить.

Одно и то же знание делает возможными и заботу, и жестокость.

Разница не в информации.

Разница в том, что мы решаем с ней делать.

Возможно, поэтому доверие — гораздо более рискованная конструкция, чем принято думать.

Мы доверяем человеку не потому, что он не способен причинить нам вред.

Если он действительно близок, скорее всего, способен.

Мы доверяем ему потому, что предполагаем:

он не станет использовать против нас то, что узнал благодаря нашей близости.

Мне кажется, это один из самых тихих договоров между людьми.

И один из самых важных.


Маленькая власть

Но власть существует не только в любви.

Начальник знает, что сотруднику нужна работа.

Родитель знает, как сильно ребёнок хочет его одобрения.

Богатый человек знает, что другой зависит от его денег.

Красивый — что им восхищаются.

Известный — что рядом с ним хотят оказаться.

Умный иногда знает, что способен запутать того, кто хуже владеет аргументами.

Человек, которого любят, знает, что его уходом можно угрожать.

Тот, кому доверили секрет, знает, что теперь обладает информацией, которой раньше у него не было.

Мы привыкли думать о власти как о чём-то большом.

Президент.

Начальник.

Миллиардер.

Человек, принимающий решения за тысячи других людей.

Но существует и маленькая власть.

Повседневная.

Почти невидимая.

Власть одного человека над несколькими сантиметрами чужой психики.

Фуко предлагал искать власть не только наверху общественной системы, но и в многочисленных отношениях и практиках повседневной жизни. Власть распределена гораздо шире, чем предполагает привычный образ человека, который ею «обладает».

Возможно, именно с такой властью большинство из нас и сталкивается чаще всего.

Потому что почти каждый однажды оказывается в ситуации, где понимает:

я могу сделать с этим человеком то, чего он сделать со мной сейчас не может.

И вот здесь начинается вопрос, который интересует меня гораздо больше самой власти.

Что мы делаем с тем, что можем?


Но что значит «не стану»?

Здесь история становится для меня менее удобной.

Потому что очень легко написать красивое эссе о самоограничении.

Рассказать, что в двадцать лет я обнаружила одну власть и не стала ею пользоваться.

Через двадцать пять лет обнаружила другую — и снова остановилась.

Поставить точку.

Получится прекрасный портрет порядочного человека.

Меня.

И именно поэтому мне не хочется ставить здесь точку.

Я действительно знаю случаи, когда могла воспользоваться чужой слабостью и не сделала этого.

Знаю случаи, когда понимала, что сказать, чтобы причинить боль, — и молчала.

Знаю ситуации, в которых могла получить желаемое через человека и сознательно отказалась от этого способа.

Но всё это доказывает только одно.

До сих пор я поступала так.

Не больше.

Я не знаю, что сделаю во всех ситуациях, которые ещё не произошли.

Не знаю, где находится предел моей злости.

Что произойдёт, если угрожать тому, кого я люблю.

Насколько далеко я способна зайти, защищая себя.

И всегда ли слово «защищая» будет означать именно защиту, а не удобное название для мести.

Последний вопрос особенно неприятен.

Потому что человек довольно хорошо умеет объяснять себе собственную жестокость.

Я защищалась.

Он заслужил.

Она первая начала.

У меня не было выбора.

Нужно было показать, что со мной так нельзя.

Я всего лишь ответила тем же.

Наверное, опасность начинается не только тогда, когда мы перестаём видеть границу.

Иногда мы прекрасно её видим.

И просто придумываем причину, почему именно сегодня имеем право её перейти.


То, чего я о себе не знаю

Есть фразы, которые мы произносим о себе с удивительной уверенностью.

Я никогда так не поступлю.

Я никогда не предам.

Я не способна ударить человека туда, где ему больнее всего.

Я не стану мстить.

Я порядочный человек.

Наверное, большинство из нас действительно верит в это, когда говорит.

Но чем старше я становлюсь, тем осторожнее отношусь к слову «никогда».

Не потому, что перестала различать добро и зло.

Скорее потому, что стала меньше доверять собственному представлению о себе.

Мы знаем себя только из уже прожитых обстоятельств.

Я знаю, какой была, когда меня любили.

Знаю, какой была, когда уходили.

Когда предавали.

Когда мне было страшно.

Когда я злилась.

Когда от меня зависел другой человек.

Когда от другого человека зависела я.

Но я ничего не знаю о себе в обстоятельствах, в которых ещё никогда не была.

Что произойдёт, если цена станет достаточно высокой?

Если угроза будет касаться не меня, а человека, которого я люблю?

Если кто-то причинит ему вред?

Если у меня действительно окажется возможность ответить — точно, эффективно и безнаказанно?

Где тогда закончится защита и начнётся месть?

В какой момент справедливость станет удобным словом для жестокости?

Я не знаю.

И, возможно, честность начинается именно с этого незнания.


Хорошие люди

Нам очень нравится определять себя существительными.

Я хороший человек.

Я порядочный человек.

Я верный человек.

Я честный человек.

В психологии существует понятие moral identity — моральной идентичности: того, насколько моральные качества важны для представления человека о самом себе.

В серии исследований Карл Акино и Америкус Рид показали, что значимость моральной идентичности действительно связана с моральным мышлением и поведением.

То есть представление о себе имеет значение.

Но меня интересует другая сторона этой конструкции.

В какой момент описание себя превращается в гарантию?

«Я порядочный человек» незаметно начинает означать:

«Следовательно, то, что я сейчас делаю, не может быть по-настоящему непорядочным».

И это уже опасное место.

Потому что собственную жестокость не обязательно любить.

Её можно объяснить.

Я была вынуждена.

Я защищала себя.

Он заслужил.

Она должна была понимать последствия.

Со мной нельзя было так поступать.

Я просто вернула человеку то, что получила сама.

Возможно, именно поэтому мне всё меньше нравится вопрос:

«Какой я человек?»

Он предлагает слишком окончательный ответ.

Аристотель связывал добродетель не с единичным правильным поступком, а с характером — устойчивой способностью чувствовать, оценивать и действовать определённым образом, которая формируется через практику.

Но даже это не позволяет превратить собственное прошлое в сертификат.

То, что вчера я остановилась, имеет значение.

Но вчерашняя порядочность не принимает сегодняшних решений.

Прошлая порядочность не является страховкой от будущей жестокости.


Существительные и глаголы

Поэтому мне кажется, что о нравственности иногда полезнее говорить не существительными, а глаголами.

Не:

я хороший человек.

А:

я не воспользовалась.

Не:

я не жестокая.

А:

я могла сказать это и не сказала.

Не:

я никогда не использую чужую слабость.

А:

до сих пор я выбирала этого не делать.

Разница кажется небольшой.

Но для меня она принципиальна.

Существительное закрепляет идентичность.

Глагол оставляет ответственность.

Потому что завтра ситуация возникнет снова — и прошлый глагол не сделает выбор за меня.

Мне снова придётся решить, что делать с тем, что я могу.


Предел собственной силы

В двадцать лет я впервые заметила, что могу влиять на людей.

Тогда это было связано с красотой, сексуальностью, вниманием мужчин.

Мне довольно быстро стало понятно, что этим можно пользоваться.

Я решила не строить на этом жизнь.

Через двадцать пять лет я обнаружила другую способность.

Опыт сделал меня внимательнее к людям.

Я стала лучше видеть их страхи, тщеславие, потребность в любви, признании, безопасности.

Особенно хорошо мы узнаём тех, кого любим.

А значит, вместе со способностью любить их получаем и способность причинять им очень точную боль.

До сих пор мне казалось важным не использовать это знание как оружие.

До сих пор.

Эти два слова теперь кажутся мне честнее любого определения собственного характера.

Потому что я не хочу говорить:

«Я человек, который никогда этого не сделает».

Я этого не знаю.

Я знаю только собственную историю.

И в ней были моменты, когда я могла воспользоваться чужой уязвимостью и не воспользовалась.

Были моменты, когда могла получить желаемое способом, который мне самой казался нечестным, и отказалась.

Были моменты, когда знала, куда ударить, — и не ударила.

А были и моменты, когда причиняла боль.

Наверное, именно поэтому я больше не думаю, что нравственность заключается в неспособности причинить зло.

Но я не думаю и обратного — что особенно нравствен тот, кто способен на страшные вещи и великодушно от них воздерживается.

В этой конструкции слишком легко начать любоваться собственной силой.

Возможно, всё гораздо прозаичнее.

Мы постоянно получаем какую-то власть.

Красоту.

Деньги.

Должность.

Интеллект.

Статус.

Чужую любовь.

Чужую зависимость.

Чужой секрет.

Знание чужого страха.

Иногда — просто несколько секунд, в которые можем сказать фразу, способную остаться с человеком на годы.

Почти каждый когда-нибудь оказывается сильнее другого в чём-то.

И тогда возникает предел.

Не тот, который устанавливает закон.

Не тот, который устанавливает страх наказания.

Не тот, за которым нас обязательно поймают.

А тот, который мы устанавливаем себе сами.

Кант писал о человеке как о цели, которую нельзя сводить лишь к средству достижения собственных целей.

Мне нравится думать о нравственности именно здесь.

Не как о доказательстве собственной доброты.

И не как о подавлении какого-то внутреннего чудовища.

А как о границе собственной силы.

Я могу.

Но способность не создаёт права на её использование.

И вчерашний отказ не гарантирует завтрашнего.

Поэтому, возможно, вопрос не в том, хороший ли я человек.

Я всё равно не смогу ответить на него окончательно.

Гораздо полезнее другой:

что я сделаю с тем, что могу, когда возможность появится снова?

Сегодня у меня есть только один честный ответ.

До сих пор я выбирала.

Завтра мне снова придётся выбирать.

⸻

Исследования и тексты, на которые я опиралась

Aristotle. Nicomachean Ethics.

Одна из фундаментальных работ этики добродетели. Для этого эссе особенно важна идея нравственного характера не как единичного поступка или заявления о себе, а как формирующейся через практику устойчивой способности действовать определённым образом. Современный академический обзор: ⁠Stanford Encyclopedia of Philosophy — Aristotle’s Ethics.

Kant, I. (1785). Groundwork of the Metaphysics of Morals.

Для эссе важна Формула человечности: требование относиться к человеку не только как к средству достижения собственных целей, но одновременно как к цели самой по себе. Современный академический обзор: ⁠Stanford Encyclopedia of Philosophy — Kant’s Moral Philosophy.

Foucault, M. (1976). The History of Sexuality, Volume 1: An Introduction.

Для этого текста важен более широкий взгляд Фуко на власть: она действует не только через государство и формальные институты, но существует в многочисленных социальных отношениях и практиках. Современный академический обзор: ⁠Stanford Encyclopedia of Philosophy — Michel Foucault.

Aquino, K., & Reed, A. II. (2002). “The Self-Importance of Moral Identity.” Journal of Personality and Social Psychology, 83(6), 1423–1440.

Серия из шести исследований, в которых авторы развивают концепцию moral identity и исследуют значение моральных характеристик для представления человека о себе и их связь с поведением. ⁠PubMed — The Self-Importance of Moral Identity.