Искусство договариваться с собой

Если бы все люди, которым вы когда-либо причинили боль, собрались в одной комнате и рассказали свои истории, узнали бы вы человека, которого они описывают?

Скорее всего, не сразу. В чужих воспоминаниях мы порой выглядим совершенно иначе, чем привыкли себя представлять. Кто-то назвал бы нас равнодушными, хотя мы всего лишь не нашли времени для разговора. Кто-то вспомнил бы обещание, о котором мы давно забыли, а кто-то рассказал бы о предательстве там, где мы до сих пор видим непростое, но необходимое решение.

Наверняка нам захотелось бы возразить, объяснить обстоятельства, восстановить справедливость, напомнить о собственных намерениях и переживаниях, о которых эти люди могли ничего не знать. И во многом мы могли бы оказаться правы, поскольку чужая боль ещё не делает чужую версию событий единственно верной.

Но почему мы так охотно допускаем, что другие люди ошибаются в оценке наших поступков, и значительно реже предполагаем, что ошибаться можем мы сами?

У каждого из нас есть человек, к которому мы относимся с исключительным пониманием. Мы знаем обстоятельства его жизни, причины ошибок, глубину переживаний и мотивы самых неоднозначных решений. Мы способны найти объяснение практически любому его поступку, даже тому, который едва ли простили бы кому-нибудь другому.

Этот человек — мы сами. И ни с кем нам не бывает так легко договориться.

Хорошие люди

Большинство людей считают себя порядочными, и у них есть для этого основания. Они заботятся о близких, выполняют обязательства, помогают друзьям, стараются никому не причинять вреда и придерживаются вполне определённых представлений о добре и зле.

Проблема начинается тогда, когда представление о собственной порядочности становится настолько устойчивым, что перестаёт зависеть от отдельных поступков.

Мы уверенно осуждаем чужую ложь, нарушение обещаний, использование доверия и равнодушие к последствиям собственных решений. Однако, оказавшись в похожих обстоятельствах, обнаруживаем множество нюансов, которые прежде не принимали во внимание.

Выясняется, что обещание было дано в другое время, когда никто не мог предвидеть дальнейшего развития событий. Правда, которую мы скрыли, могла причинить ненужную боль. Чужое доверие неожиданно превратилось в обязательство, которого мы не собирались принимать, а собственные интересы, долго остававшиеся на втором плане, наконец потребовали внимания.

Все эти обстоятельства могут быть существенными. Именно поэтому они так удобны.

Человеческая жизнь редко предлагает нравственный выбор в виде задачи с двумя очевидными ответами. Обстоятельства меняются, прежние обязательства теряют смысл, а решения, которые со стороны выглядят жестокими, иногда оказываются единственным способом прекратить несправедливость.

Но сложность жизни не отменяет того, что мы удивительно изобретательны, когда речь заходит об объяснении собственного поведения.

Мы умеем превращать осторожность в благоразумие, страх — в заботу о будущем, равнодушие — в уважение к чужой самостоятельности, а нарушение обязательств — в освобождение от навязанных ожиданий.

И самое интересное, что для этого даже не требуется сознательно лгать.

Достаточно однажды найти убедительное объяснение, несколько раз повторить его себе, рассказать близким, получить их поддержку — и постепенно оно станет не одной из возможных интерпретаций произошедшего, а единственной.

Так формируется нравственная биография человека, который не совершает ничего предосудительного. По крайней мере, в собственной версии событий.

Переговоры, о которых никто не знает

Мы привыкли представлять совесть как внутренний голос, который напоминает о себе после совершённого поступка. Человек сделал что-то неправильное, испытал угрызения, раскаялся и теперь должен решить, как жить с последствиями.

Но самые интересные переговоры с совестью происходят значительно раньше, когда человек ещё ничего не совершил, однако уже знает, чего хочет, и одновременно понимает, что желаемое не вполне согласуется с его представлениями о допустимом.

Внутренний разговор редко начинается с признания: «Я собираюсь поступить неправильно, но меня это устраивает». Мы предпочитаем более сложные рассуждения, в которых прежние принципы постепенно уточняются, обстоятельства приобретают исключительное значение, а решение, ещё вчера казавшееся недопустимым, сегодня выглядит вполне обоснованным.

Разумеется, пересматривать собственные убеждения необходимо. Человек, воспитанный в представлении о том, что брак следует сохранять при любых обстоятельствах, однажды может понять, что продолжение отношений, в которых исчезли уважение и доверие, противоречит его представлениям о достоинстве и свободе. Отказ от прежнего убеждения в таком случае свидетельствует не о нравственной слабости, а о способности самостоятельно оценивать правила, которым он привык следовать.

Но человек, нарушающий добровольно принятое обязательство, тоже способен назвать свой поступок освобождением.

И здесь возникает вопрос, на который не получится ответить одним красивым нравственным принципом: как отличить честный пересмотр убеждений от попытки придать желаемому поступку видимость необходимости?

Пришли бы мы к тем же нравственным выводам, если бы они не совпадали с нашими интересами? Признали бы убедительными те же аргументы, если бы их использовал человек, поступивший подобным образом с нами?

Нравственная самостоятельность предполагает право пересматривать убеждения. Но она не даёт права считать любой удобный пересмотр нравственным развитием.

Удобная версия событий

В 1957 году психолог Леон Фестингер предложил теорию когнитивного диссонанса, согласно которой противоречие между убеждениями и поведением способно вызывать психологическое напряжение, побуждающее человека искать способы его уменьшения.

Если я считаю себя честным человеком, но поступаю нечестно, мне приходится примирять представление о собственной порядочности с фактом, который ему противоречит. Можно признать ошибку и изменить поведение, а можно объяснить произошедшее так, чтобы поступок перестал выглядеть нарушением нравственного принципа.

Психолог Альберт Бандура исследовал механизмы морального самоотстранения, благодаря которым человек способен ослаблять нравственное самоосуждение, оправдывая собственные действия обстоятельствами, перекладывая ответственность, преуменьшая последствия или обвиняя пострадавшего.

Наличие объяснения ещё не делает его ложным, но убедительность наших аргументов не гарантирует их справедливости, особенно когда мы одновременно выступаем заинтересованной стороной.

Человеку бывает легче изменить отношение к собственному поступку, чем отказаться от представления о себе как о порядочной личности. Ведь мы не просто помним свою жизнь — мы постоянно рассказываем её себе, соединяя отдельные события в историю, которая должна иметь определённый смысл.

В этой истории мы обычно оказываемся людьми, которые старались поступать правильно, даже когда обстоятельства складывались неблагоприятно. Наши ошибки имеют причины, решения — объяснения, а поступки, которыми мы не особенно гордимся, постепенно занимают всё меньше места в общей картине.

Память не является беспристрастным архивом. Возвращаясь к прошлому, мы заново интерпретируем произошедшее, опираясь на нынешние убеждения, знания и представления о себе. Иногда это позволяет точнее понять собственные решения, а иногда делает привычную версию событий настолько убедительной, что мы перестаём замечать её неполноту.

В результате человек может искренне считать себя порядочным не потому, что никогда не поступал иначе, а потому, что научился включать собственные противоречия в историю, где его порядочность остаётся неизменной.

Именно так переговоры с совестью могут завершиться без всякого конфликта: мы уже не помним, что когда-то существовал предмет для спора.

Человек из чужих воспоминаний

У каждого из нас есть собственная биография, но существуют и другие её версии, написанные людьми, с которыми мы когда-то разделяли жизнь.

В них мы появляемся не главными героями, чьи намерения и переживания известны читателю, а участниками чужих событий, значение которых порой даже не успели осознать.

Мы могли не ответить на телефонный звонок, потому что были заняты, устали или не хотели разговаривать. Для нас это был ничем не примечательный эпизод, давно растворившийся среди сотен похожих дней. Но человек на другом конце провода запомнил именно тот вечер как момент, когда окончательно понял, что рассчитывать на нас больше не может.

Мы могли произнести неприятную правду, убеждённые, что честность предпочтительнее молчания, и даже не заметить, что выбрали для разговора обстоятельства, в которых другому человеку было особенно трудно защитить себя.

Или принять решение, которое считали необходимым, не предполагая, насколько серьёзными окажутся его последствия для кого-то другого.

Чужие воспоминания тоже не свободны от искажений, а причинённая боль не всегда означает совершённую несправедливость. Человек имеет право отказаться от отношений, не оправдать ожиданий и не согласиться с требованиями, которые считает необоснованными.

Иногда именно совесть заставляет нас отказаться от чужого представления о том, как мы должны поступить, даже если такой отказ вызывает обиду и разочарование.

Однако право не соглашаться с чужой оценкой не означает, что чужие переживания можно объявить несущественными.

Можно считать своё решение правильным и одновременно признавать, что способ его осуществления был жестоким. Можно не сожалеть о выборе, но понимать, что часть причинённой боли была вовсе не обязательной. Можно отказаться от навязанной вины, не превращая собственную свободу в оправдание любого поведения.

Именно здесь становится заметна разница между желанием разобраться в произошедшем и желанием любой ценой остаться правым.

Ведь нередко нам требуется не столько понимание другого человека, сколько его согласие с нашей версией событий. Мы хотим, чтобы он наконец признал убедительность наших объяснений, перестал возвращаться к прошлому и освободил нас от необходимости снова обсуждать последствия решения, которое мы давно для себя оправдали.

Но другой человек не обязан принимать нашу интерпретацию только потому, что она помогла нам обрести душевное спокойствие.

Право простить себя

Мы всё чаще говорим о необходимости принимать себя, освобождаться от чувства вины и не позволять прошлым ошибкам определять всю дальнейшую жизнь.

Во многом это разумный подход, поскольку бесконечное самообвинение не исправляет причинённого вреда, а способность признать собственное несовершенство необходима для психологического благополучия.

И всё же фраза «Я простил себя» заслуживает более внимательного отношения.

Что именно мы имеем в виду, когда произносим её? Что признали свою ошибку, приняли ответственность, сделали выводы и решили больше не превращать воспоминания о случившемся в наказание? Или что устали возвращаться к неприятной истории и теперь предпочитаем считать её окончательно завершённой?

В обоих случаях человек может перестать испытывать прежнюю тяжесть переживаний, но внутреннее спокойствие ещё не означает, что все нравственные вопросы получили ответ.

Мы вправе простить себя за поступок, последствия которого другой человек продолжает переживать, и для такого самопрощения не обязаны получать его разрешение. Никто не должен бесконечно страдать ради подтверждения собственной совестливости.

Но наше примирение с прошлым не возвращает автоматически утраченное доверие, не отменяет причинённого ущерба и не обязывает других людей воспринимать произошедшее так же, как теперь воспринимаем его мы.

Самопрощение не может служить односторонним решением о том, что последствия наших действий больше никого не касаются.

Можно перестать наказывать себя, не переставая признавать произошедшее. И можно перестать признавать произошедшее, чтобы больше себя не наказывать.

Разница между этими состояниями существенна, даже если внешне оба человека выглядят одинаково спокойными.

Последний свидетель

Есть выражение, которое мы произносим с особенной уверенностью: «Моя совесть чиста».

Но на чём основана эта уверенность — на отсутствии чувства вины, на убеждении, что в сложившихся обстоятельствах невозможно было поступить иначе, или на том, что мы нашли объяснение, которое больше не вызывает у нас внутренних возражений?

Душевное спокойствие само по себе мало говорит о нравственной стороне наших поступков. Человек способен годами мучиться из-за решения, которое имел полное право принять, и столь же искренне не испытывать сожаления о действиях, причинивших другому серьёзный вред.

Иммануил Кант сравнивал совесть с внутренним судом, и хотя его философское понимание этого понятия значительно сложнее повседневного представления о нравственном самоанализе, сам образ удивительно выразителен.

Особенно если задуматься, насколько хорошо обвиняемый знаком с обстоятельствами дела и как убедительно умеет объяснять мотивы собственного поведения.

Впрочем, некоторым из нас стоило бы опасаться не оправдательного, а обвинительного приговора, поскольку внутренний судья бывает столь суров, что отказывается принимать во внимание даже очевидные обстоятельства, освобождающие человека от вины.

Совесть не должна служить исключительно нашему желанию оправдаться, но и не обязана поддерживать бесконечное самоосуждение. Её ценность обнаруживается в способности возвращаться к нравственной оценке собственных поступков, даже когда мы уже составили о них удобное и вполне убедительное мнение.

Не для того, чтобы обязательно признать себя виноватыми, а для того, чтобы сохранить возможность оказаться неправыми.

Представьте ещё раз ту комнату, в которой собрались люди, когда-либо занимавшие место в вашей жизни.

Они рассказывают истории, частью которых вы были, и некоторые из этих историй вам хорошо знакомы. Другие вызывают удивление, поскольку вы совершенно иначе помните обстоятельства произошедшего, а с третьими вы не согласны настолько решительно, что готовы немедленно вмешаться и восстановить, как вам кажется, справедливость.

И, разумеется, у вас есть право на собственную версию событий, поскольку никто из присутствующих не знает всей вашей жизни так, как знаете её вы.

Но теперь представьте, что от вас ничего не требуют.

Никто не ждёт признания вины, не настаивает на извинениях и не собирается выносить приговор. Вам предлагают лишь выслушать то, что другие люди сохранили в своей памяти.

Не для того, чтобы отказаться от собственной правды или безоговорочно принять чужую, а чтобы хотя бы на несколько минут допустить, что человек, которого они описывают, тоже существовал.

Не вместо вас, а вместе с вами.

Возможно, именно здесь начинается самый трудный разговор с совестью, потому что нам приходится признать, что даже самые искренние намерения не дают исключительного права определять нравственный смысл собственных поступков.

Мы можем не согласиться с чужими выводами, остаться при своём решении и даже обнаружить, что долгие годы обвиняли себя совершенно напрасно. Но после такого разговора наша история уже не будет принадлежать исключительно нам, поскольку в ней найдётся место и для того, чего мы прежде не замечали.

И мне кажется, это не так уж плохо.

Ведь если совесть действительно существует для чего-то большего, чем поддержание нашего душевного спокойствия, её задача не в том, чтобы однажды окончательно убедить нас в собственной порядочности, а в том, чтобы мы не слишком торопились объявлять этот вопрос закрытым.

И всё-таки — если бы другие люди рассказали вашу жизнь, захотели бы вы дослушать?

____________________________________________________________________________

Библиография

1. Kant, I. (1797). Die Metaphysik der Sitten [«Метафизика нравов»]. «Учение о добродетели», Ak. 6:438–440.
2. Festinger, L. (1957). A Theory of Cognitive Dissonance. Stanford University Press.
3. Bandura, A. (1999). Moral Disengagement in the Perpetration of Inhumanities. Personality and Social Psychology Review, 3(3), 193–209.
4. Haidt, J. (2001). The Emotional Dog and Its Rational Tail: A Social Intuitionist Approach to Moral Judgment. Psychological Review, 108(4), 814–834.
5. Ross, M. (1989). Relation of Implicit Theories to the Construction of Personal Histories. Psychological Review, 96(2), 341–357.
6. Conway, M. A., & Pleydell-Pearce, C. W. (2000). The Construction of Autobiographical Memories in the Self-Memory System. Psychological Review, 107(2), 261–288.
7. Dunning, D. (2007). Self-Image Motives and Consumer Behavior: How Sacrosanct Self-Beliefs Sway Preferences in the Marketplace. Journal of Consumer Psychology, 17(4), 237–249.
8. Exline, J. J., Worthington, E. L., Jr., Hill, P., & McCullough, M. E. (2003). Forgiveness and Justice: A Research Agenda for Social and Personality Psychology. Personality and Social Psychology Review, 7(4), 337–348.

Научные и философские работы служат основой исследования; интерпретации и выводы эссе принадлежат автору.